Неточные совпадения
У второго мальчика, Павлуши, волосы были всклоченные, черные, глаза серые, скулы широкие,
лицо бледное,
рябое, рот большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее.
По нахмуренным
лицам людей — Самгин уверенно ждал скандала. Маленький заика ядовито усмехался, щурил глазки и, явно готовясь вступить в словесный бой, шевелил губами. Книжник, затенив
лицо свое зеленоватым дымом, ответил
рябому...
— Верно! — очень весело воскликнул
рябой человек, зажмурив глаза и потрясая головой, а затем открыл глаза и, так же весело глядя в
лицо Самгина, сказал...
У него было круглое
лицо в седой, коротко подстриженной щетине, на верхней губе щетина — длиннее, чем на подбородке и щеках, губы толстые и такие же толстые уши, оттопыренные теплым картузом. Под густыми бровями — мутновато-серые глаза. Он внимательно заглянул в
лицо Самгина, осмотрел
рябого, его жену, вынул из кармана толстого пальто сверток бумаги, развернул, ощупал, нахмурясь, пальцами бутерброд и сказал...
— Сочинениям Толстого никто не верит, это ведь не Брюсов календарь, а романы-с, да-с, — присвистывая, говорил
рябой, и
лицо его густо покрывалось мелкими багровыми пятнами.
Его
рябое, остроносое
лицо пестрело, покрываясь красными пятнами, глаза гневно сверкали; Клим боялся, что Варавка ударит его.
Чай подала другая горничная, маленькая, толстая, с
рябым красным
лицом и глупо вытаращенными глазами.
Густая рыжая борода, серые сверкающие глаза, нос без ноздрей и красноватые пятна на лбу и на щеках придавали его
рябому широкому
лицу выражение неизъяснимое.
Одно
лицо толстое, мясистое, другое длинное, худощавое, птичье; брови дугой, и такой взгляд, который сам докладывает о глупости головы; третий
рябой —
рябых много — никак не может спрятать верхних зубов.
В этом предстояло немалое затруднение: всех главных
лиц мы знали по имени, а прочих нет; их помнили только в
лицо; оттого в списке у нас они значились под именами: косого, тощего,
рябого, колченогого, а другие носили название некоторых наших земляков, на которых походили.
Председательствующий Никитин, весь бритый человек, с узким
лицом и стальными глазами; Вольф, с значительно поджатыми губами и белыми ручками, которыми он перебирал листы дела; потом Сковородников, толстый, грузный,
рябой человек, ученый юрист, и четвертый Бе, тот самый патриархальный старичок, который приехал последним.
Я так увлекся перечитыванием незнакомого мне урока, что послышавшийся в передней стук снимания калош внезапно поразил меня. Едва успел я оглянуться, как в дверях показалось
рябое, отвратительное для меня
лицо и слишком знакомая неуклюжая фигура учителя в синем застегнутом фраке с учеными пуговицами.
На дрогах, на подстилке из свежего сена, сидели все важные
лица: впереди всех сам волостной писарь Флегонт Васильевич Замараев, плечистый и
рябой мужчина в плисовых шароварах, шелковой канаусовой рубахе и мягкой серой поярковой шляпе; рядом с ним, как сморчок, прижался суслонский поп Макар, худенький, загорелый и длинноносый, а позади всех мельник Ермилыч, рослый и пухлый мужик с белобрысым ленивым
лицом.
Высокий, плотный из себя старец, с красным, как переспелая малина,
лицом, с сизым объемистым носом, сидел на диване за самоваром и потускневшими глазами глядел на другого, сидевшего против него тучного, краснолицего и сильно
рябого монаха. Это были сам игумен и казначей, отец Анатолий.
Черноволосый, очень
рябой, с мужицким
лицом, в поношенной поддевке и высоких сапогах, бараньей шапке и в накинутом на плечи мужицком кафтане из грубого коричневого сукна.
Тот, кто крикнул «атанде», был малый очень высокого роста, вершков десяти, не меньше, худощавый и испитой, но очень мускулистый, с очень небольшой, по росту, головой и с странным, каким-то комически мрачным выражением в несколько
рябом, но довольно неглупом и даже приятном
лице.
Александров быстро, хотя и без большого удовольствия, сбежал вниз. Там его дожидался не просто шпак, а шпак, если так можно выразиться, в квадрате и даже в кубе, и потому ужасно компрометантный. Был он, как всегда, в своей широченной разлетайке и с таким же
рябым, как кукушечье яйцо,
лицом, словом, это был знаменитый поэт Диодор Иванович Миртов, который в свою очередь чувствовал большое замешательство, попавши в насквозь военную сферу.
Подпоручик Михин, маленький, слабогрудый юноша, со смуглым,
рябым и веснушчатым
лицом, на котором робко, почти испуганно глядели нежные темные глаза, вдруг покраснел до слез.
Между скитом Фаины и скитом Енафы шла давнишняя «пря», и теперь мать Енафа задалась целью влоск уничтожить Фаину с ее головщицей. Капитолина была
рябая девка с длинным носом и левое плечо у ней было выше, а Аглаида красавица — хоть воду у ней с
лица пей. Последнего, конечно, Енафа не говорила своей послушнице, да и торопиться было некуда: пусть исправу сперва примет да уставы все пройдет, а расчет с Фаиной потом. Не таковское дело, чтобы торопиться.
Он вытер широкой ладонью
рябое скуластое
лицо и, не здороваясь, глухо спросил...
Офицер прищурил глаза и воткнул их на секунду в
рябое неподвижное
лицо. Пальцы его еще быстрее стали перебрасывать страницы книг. Порою он так широко открывал свои большие серые глаза, как будто ему было невыносимо больно и он готов крикнуть громким криком бессильной злобы на эту боль.
— Как не
рябой?
Рябой — не
рябой, а все
лицо у меня в веснушках. Это все равно, что
рябой.
Какой-то болезненный, дрожащий, сумрачный отпечаток испуга и тревоги отпечатлевался не только на
лицах, но как будто на самом городе, на камнях, на зданиях, на стеклах, в самих улицах, в свинцовой
ряби вод!..
Сбоку шла супруга его Амфитрида, которая в
лице рябого баталера, хотя и изрядно вымазанном суриком, тем не менее, не представляла привлекательности и не свидетельствовала о хорошем вкусе Нептуна.
— И я на корвете иду! — поспешил сказать Володя, сразу почувствовавший симпатию к этому низенькому и коренастому, черноволосому матросу с серьгой. Было что-то располагающее и в веселом и добродушном взгляде его небольших глаз, и в интонации его голоса, и в выражении его некрасивого
рябого красно-бурого
лица.
И она остановилась, выпрямив спину, по её гладкому
лицу пробежала
рябь морщин; похожая на осу, она спросила...
У ворот на лавочке сидел дворник в красной кумачной рубахе, синих штанах и босой. Как всегда, он сидел неподвижно, его широкая спина и затылок точно примёрзли к забору, руки он сунул за пояс,
рябое скучное
лицо застыло, дышал он медленно и глубоко, точно вино пил. Полузакрытые глаза его казались пьяными, и смотрели они неотрывно.
На этот крик показалась среднего роста девка с
рябым скуластым
лицом. Это и была Окся. Она как-то исподлобья посмотрела на Яшу и подала картуз.
Кишкин смотрел на оборванную кучку старателей с невольным сожалением: совсем заморился народ. Рвань какая-то, особенно бабы, которые точно сделаны были из тряпиц. У мужиков
лица испитые, озлобленные. Непокрытая приисковая голь глядела из каждой прорехи. Пока Зыков был занят доводкой, Кишкин подошел к
рябому старику с большим горбатым носом.
Огороды назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать и дочь. Костер горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю. Вдова Василиса, высокая пухлая старуха в мужском полушубке, стояла возле и в раздумье глядела на огонь; ее дочь Лукерья, маленькая,
рябая, с глуповатым
лицом, сидела на земле и мыла котел и ложки. Очевидно, только что отужинали. Слышались мужские голоса: это здешние работники на реке поили лошадей.
Я тотчас же узнал уреневцев… Тут были и третьеводнишние скитницы в темных одеждах, и длинный субъект с мрачным
лицом, и
рябой нищий, и лохматый «юрод», и еще какие-то личности в том же роде.
Наступала весна. Почки набухали, пробивались веселые стрелки молодой травы, желтоватые луговины получали зеленоватый отсвет. Однажды под вечер на дворе появился полный старик-китаец в меховом треухе, с
рябым, безусым
лицом. У него была старчески-добрая улыбка; он ковылял на больных ногах, опираясь на длинную, тонкую палку. Китайцы-работники, почтительно глядя на него, сообщали нам...
— Богатырь, — сказала
рябая, носатая акушерка, показывая ребёнка с такой гордостью, как будто она сама родила его. Но Пётр не видел сына, пред ним всё заслонялось мёртвым
лицом жены, с тёмными ямами на месте глаз...
— Что-то
рябит в глазах, — сказал он, запинаясь. — Почерк знакомый! Точно, это ее злодейская рука! — Он начал читать про себя. Приметно было, как во время чтения ужас вытаскивался на
лице его; губы и глаза его подергивало. Пробежим и мы за ним содержание письма...
Еще и еще,
уткнувшись дождю
лицом в его
лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.
Эльчанинов вышел и через несколько минут возвратился вместе с лакеем лет сорока,
рябым, но добродушным из
лица и с серебряною серьгою в ухе.
— Ну, это не больно кручиновато дело, Полуехт Степаныч. Самому можно помолодеть, коли понадобится. И нет того проще… Закажи белый плат, чтобы его выткала безвинная девица, да тем платом по семь зорь снимай с пшеничного колоса росу и мажь ей
лицо, а то и обвяжи этим платом. Которое
лицо рябое или угриновато, все сгонит росой-то…
Другая женщина, некрасивая и
рябая, с тупым равнодушным
лицом, служила живым олицетворением одной мускульной силы, без всяких признаков той сложной внутренней жизни, которая отпечатывается на человеческом
лице.
Лица были алы, дорога и рожь казались облитыми, кровью, а зелень пырея на межах выглядела еще зеленее и ярче. На юге темнело, по ржи изредка проносилась быстрая нервная
рябь. Потянуло прохладою, груди бодро дышали.
Дюковский покраснел и опустил глаза. Становой забарабанил пальцем по блюдечку. Исправник закашлялся и полез зачем-то в портфель. На одного только доктора, по-видимому, не произвело никакого впечатления напоминание об Акульке и Нане. Следователь приказал привести Николашку. Николашка, молодой долговязый парень с длинным
рябым носом и впалой грудью, в пиджаке с барского плеча, вошел в комнату Псекова и поклонился следователю в ноги.
Лицо его было сонно и заплакано. Сам он был пьян и еле держался на ногах.
Почтеннейшая хозяйка, девица с лишком за сорок, одетая в какой-то не совсем опрятный капот-распашонку, имела
лицо страшно
рябое и очень тоненькую и жидкую косу, которые обыкновенно называются мышиными хвостами.
Отпустив ямщика и наскоро перебравшись в смежную комнату, я отправился посмотреть, не заснул ли Пасынков. У двери его я столкнулся с человеком высокого роста, очень толстым и грузным.
Лицо его,
рябое и пухлое, выражало лень — и больше ничего; крохотные глазки так и слипались, и губы лоснились, как после сна.
Против них сидел старший сын Максима — Семен, временноотпускной, с красным испитым
лицом, длинным
рябым носом и маслеными глазками.
Это был широкоплечий высокий человек лет пятидесяти, с
рябым, опухшим от пьянства
лицом, в широкой грязно-желтой бороде.
Его толстое
лицо расплылось в мягкой, полусонной улыбке, серый глаз ожил, смотрит благожелательно, и весь он какой-то новый. За ним стоит широкоплечий мужик,
рябой, с большими усами, обритой досиня бородою и серебряной серьгой в левом ухе. Сдвинув набекрень шапку, он круглыми, точно пуговицы, оловянными глазами смотрит, как свиньи толкают хозяина, и руки его, засунутые в карманы поддевки, шевелятся там, тихонько встряхивая полы.
Потом, по выбору доктора Шевырева, поет белокурая пожилая цыганка с истощенным
лицом и огромными расширенными глазами — поет о соловье, о встречах в саду, о ревности и молодой любви. Она беременна шестым ребенком, и тут же стоит ее муж, высокий
рябой цыган в черном сюртуке и с подвязанными зубами, и аккомпанирует ей на гитаре. О соловье, о лунной ночи, о встречах в саду, о молодой красивой любви поет она, и ей также верят, не замечая ни тяжелой беременности ее, ни истощенного старого
лица.
Нищенка бежит за избы на огороды и находит там Терентия. Сапожник Терентий, высокий старик с
рябым худощавым
лицом и с очень длинными ногами, босой и одетый в порванную женину кофту, стоит около грядок и пьяными, посоловелыми глазками глядит на темную тучу. На своих длинных, точно журавлиных, ногах он покачивается от ветра, как скворечня.
Но Рымба — пожилой пухлый офицер с
рябым безволосым, блестевшим от пота, но бледным
лицом — уже сам звал Юрия Михайловича...
Другой — маленький мужичонко со старческим
лицом, тощий,
рябой, с жидкими усами и козлиной бородкой, свесил на колени руки и, не двигаясь, глядит безучастно на огонь.
Но Ниночке давно уже стало скучно. У нее опять закололо в боку, и она сидела худенькая, бледная, почти прозрачная, но странно красивая и трогательная, как начавший увядать цветок. И пахло от нее какими-то странными, легкими духами, напоминавшими желтеющую осень и красивое умирание. Застенчивый
рябой студент внимательно наблюдал за ней и тоже, казалось, бледнел по мере того, как исчезала краска с
лица Ниночки. Он был медик и, кроме того, любил Ниночку первой любовью.